Военнопленный Николай Герасименко: «В колонии меня прятали в одиночке, перестал даже разговаривать»

0

Освобожденный после обмена военнослужащий рассказал «Главреду» о жизни в колонии, о неудачном побеге и о попытках сепаратистов переманить «на ту сторону».

Николай Герасименко – боец батальона «Кривбасс», расформированного после Дебальцево. Попал в плен в феврале 2015 года. После почти трех лет плена – был освобожден 27 декабря в рамках первого за полтора года большого обмена, когда Украина смогла вернуть с неподконтрольных ей территорий 73 человека. 

Ныне Николай на обследовании в Центральном военном госпитале МО Украины. В плену получил травмы, из-за которых врачи даже не отпустили бойца домой на новогодние праздники.

В узкой трехместной палате до вчерашнего дня он находился вместе с другим освобожденным военным. Рядом – жена Наталья. Именно она все три года боролась за освобождение мужа: выходила с акциями к администрации президента Украины, ездила в Берлин и Париж.

Ныне, на первый взгляд, Герасименко держится бодро. Вот только по привычке в первый день стационара больничную палату называет камерой, а чтобы руки, как в колонии, не складывать за спиной, скрещивает на груди. Говорит, что ему пока сложно адаптироваться и перейти в другую реальность, но уверен, что сможет, тем более, теперь у него, как и у других бывших пленных, есть важное дело – сделать все для освобождения тех, с кем последние три года пришлось находиться в одних камерах, и кого террористы на этот раз решили не отдавать.

— Николай, Вы попали в плен 9 февраля 2015-го года на трассе у села Логвиново недалеко от Дебальцево. Как это случилось?

— Попали в засаду, в кольцо. Мы ехали на машине вчетвером – я, Макух, Лазаренко и Сарычев (Александр Макух был освобожден через год после попадания в плен – в феврале 2016-го, Лазаренко вместе с Герасименко, а Владимир Сарычев – 29 апреля 2015 года – Авт.). Я был за рулем. Думаю, из-за того, что Сарычев был подполковником, нас не расстреляли.


фото Виктора Ковальчука 

— Подумали, что его можно выгодно обменять?

— Да. Но они не поняли другого — у меня была печать части, и я выполнял фактически обязанности «секретки». Меня спасло то, что я вышел из-за руля.

— Куда вы ехали?

— В Артемовск. Там стояла 17-я танковая бригада. На этот раз сказали приехать за почтой – получить на руки. Сомнений никаких не было — примерно за час до нас в том направлении поехал зам по тылу. Нормально. И мы за ним следом через минут двадцать-тридцать. Выехали, получается, и попали.

— Сейчас уже известно, что по состоянию на 9 февраля 2015 года 40-й батальон оказался в окружении. Вы предполагали, что так может быть?

— Нет, мы думали, что наш штаб, где я находился, не так близко к тем сепарам, а вокруг стоят блокпосты.

— До поездки 9 февраля вы ездили по этой дороге?

— Несколько раз. Один раз самостоятельно. Второй — с разведчиками. Последний раз за несколько недель до этого. То есть, как водитель, я уже оценивал дорогу, зафиксировал ситуацию. Мы ехали, а я сказал ребятам, смотреть по сторонам – там перешеек узенький и сепары могут быть близко. Так и вышло. После думал, почему не обратил внимания, что нашего последнего блокпоста не было. При заезде на перекресток – был, за ним – нет. На первом сказали пароль и проехали, далее – заезжали не в сектор, там, кажется, блокпост еще был, а поехали прямо – никого. Проехали еще девять-десять километров, смотрю – впереди блокпост. А я еще из Иловайска помню, катался с начальником штаба, что были временные блокпосты – постояли полчаса, уехали, а мешки так и остались валяться. На этот раз смотрю – заезда на блокпост нет, вся дорога перекрыта минами, танк без опознавательных знаков стоит прямо около остановки. Думаю, переедем и поедем дальше.

— Но вас остановили?

— Я сам затормозил, когда увидел, что заезда на блокпост нет, остановился, чтобы не попасть на мины. И сразу пошли выстрелы в упор. Подполковник Сарычев надеялся, что это наши. На блокпосту хотели сказать пароль и ехать дальше. Поворачиваюсь – в машине уже никого, все лежат под колесами. Рядом свистит. Открываю двери, снова стреляют. Выхожу, слышу, Макух кричит пароль. Положили меня на асфальт. Когда ко мне подошел один с автоматом, на краю которого была георгиевская ленточка, уже понял, что приехали. А так, до последней секунды надеялся, что все-таки наши.


фото Виктора Ковальчука 

— Кто были те люди, кто вас остановил?

— Казачки. Положили на землю, хотели в расход пускать. Лазаренко и Макух еще заставили вытягивать из какой-то машины труп нашего. Кажется, ему что-то в голову прилетело. Еще двое лежало рядом. Но потом прибегает какой-то сепар и кричит, что уже позвонил, сообщил, что нас взяли, и забирает. Кто-то сказал, мол, дай хоть одного в расход пустить. «Нет, я сказал, что их четверо», — ответил тот.

Погрузили в Урал. Рядом были еще трое трехсотых с 13-го батальона. Получается, мы ехали в сторону Артемовска, а они — в нашу. Так все и попали. Выходит, никто не был предупрежден, что сепары перекрыли дорогу. Так попали на подвал к казакам.

— И что было там?

— Подвал был. Интервью на камеру нас спасло, мы так надеялись. Значит, думали, не пустят в расход.

— Фактически так и произошло

С 13-го батальона был один военный более старшего возраста, раненый. Я говорил ему, надо вставать, а то добьют. А после эти донские казаки набросились на всех как коршуны – тот шапку снимал, тот за ремень тянул, тот шевроны срывал, бушлат. Как банда, каждый что-то для себя хотел оторвать. Раздеребанили. Посадили в пикап и повезли. Сарычева отдельно, говорили, что прямо к Захарченко.

— Вы еще встречались с ним в плену?

— Да, после его к нам привезли. Посадили в подвал. Но куда он ездил, я не знаю. Сидели до 30 апреля, после нас с боем у казаков отбила местная «военная полиция».

— Казаки с вами о чем-то разговаривали?

— Допросы устраивали. Запомнил особенно 14 февраля 2015-го. В тот день понял, мне подарена еще одна жизнь, в расход не пустили. Тогда узнали, что я бывший военный. Думали, что по части ВСУ. Как не объяснял, что у меня офицерское спецзвание – тюремный работник, а в ВСУ – рядовой, старший солдат, как и было на срочке, не понимали. «Ты все лжешь, — говорили, — Давай рассказывай». Потом Сарычева вызвали как свидетеля, чтобы тот доказывал, кто я и что. А тот говорит: «Я его практически не знаю, я у них в 40-м недавно». Да, Сарычева с нами в Иловайске не было, был другой замполит, а на Дебальцево после реабилитации и ротации поставили его. Ответ казакам понравился: «О! Так ты, выходит, какой-то диверсант!?». А у них же о нашем батальоне слава была карателей.

— То есть старший по званию, получается, сказал, что плохо Вас знает?

— Получается. И опят же мне казаки: «Давай рассказывай!». А что рассказывать? Допрашивали. Затем затянули меня в камеру, ребята оказали мне какую-то помощь, перемотали ногу, те дали или перекись, или йод, голову перемотали. Потом на утро пришли — посмотрели, живой я или нет — добивать или нет. Не добили. Других разговоров между нами не было. Они просто себя чувствовали хозяевами, баронами.


фото Виктора Ковальчука 

— В каком населенном пункте вас удерживали?

— Говорили, в Донецке, мы же не знали. Нас как котов в мешке привезли, выгрузили в подвал, где окон не было, где-то под фундаментом находились. В то время мы сидели уже с двумя танкистами, взятыми в плен под Спартаком — Ванькой и Богданом (Иван Ляса освобожден 27 декабря, Богдан Пантюшенко до сих пор остается в плену. – Авт.). Потом в трубе около фундамента решили сделать какую-то дырку – вентиляцию, потому что англичанин, который с нами тоже находился, стал сознание терять – вставал и падал.

— Что случилось с Сарычевым, его же обменял Рубан накануне вашего перевода в подвал здания СБУ, 29 апреля 2015 года?

— Мне запомнилось, как он встает как-то утром с поддона, одевает берцы: «Вы как хотите, а я домой!». Мы не предали этим словам значение, думали, шутка. Когда же в этот день открываются двери и заходит чувак в кожанке, который меня ранее допрашивал, а он редко приходил, и говорит: «У меня что-то сегодня плохое настроение, мне хочется кого-то застрелить. Сарычев, пойдем». И больше мы его не видели.

— Давайте перейдем к событиям в Макеевке, куда вас всех перевели в колонию.

— Сейчас покажу справочку. Как там говорят, без бумажки – ты букашка, а с бумажкой – человек. Раньше я такие справки вручал осужденным, которые совершили преступление – кражи, торговали наркотиками, а теперь вот мне дали…

— Так что вас там «осудили»?

— Нет. «Справочку» мне вручили с нарушениями: ни серии, ни номера нет. «Филькина грамота».

— Можно подумать, с ними – не Филькина. Когда вам ее выдали?

— В сентябре.

— Вы догадывались, что из подвала вас могут перевезти в колонию?

— Никто не говорил, лишь когда мы выезжали на работы, то сепары, которые к нам стали хорошо относиться – минералку, мороженое даже покупали, некоторые предупреждали.

— Какие работы были?

— Разносторонние. Добровольно-принудительные. На «избушке» это они очень любили – мы им подметали, мыли кабинеты на КПП. Некоторые из них делали три круга по тому зданию, чтобы прийти за нами и привести к себе в кабинет – пособирать два бычка. Интеллекта – ноль.

— Вы были одним из тех пленных, кто пытался совершить побег, как это было?

— Согласно сепарской информации, до меня были побеги и удачные. Один мы на пару с парнем подготовили, но я отказался в последнюю минуту — рядом со мной был подчиненный, который мог после пострадать. А тот удачно убежал. Потом я подождал еще полгода, когда все успокоилось, наладил отношения для побега.


фото Виктора Ковальчука 

— Неудачного, так понимаю. На каком этапе остановили?

— Для побега мне надо было поменять деньги с российских на гривны. Договорился это сделать. Паспорт у меня уже был. Я ждал, что утром человек принесет, и можно будет стартовать. Но на следующее утро он приходит и говорит, что не поменял, передумал. Но в итоге тот, кто взялся помогать, пошел и сдал меня местным сепарам. Меня — под прицел. Сняли с работы, завели на подвал, потом кинули на другую работу. Я с нее вернулся и меня обыскали – нашли паспорт. Где взял? «Нарисовал», — отвечаю. А потом меня в «МГБ» вызывали, допрашивали…

— Вы раньше работали в заведении пенитенциарной службы Украины. Террористы об этом наверняка знали. Было ли какое-то к Вам особое отношение в макеевкой колонии?

— Что бы не произошло, обвиняли меня, мол, все происходит с моей подачи, так как я знаю «их систему». Поэтому большую часть времени меня прятали в одиночке.

— Как долго?

— Первый раз шесть месяцев. Потом три дня. Но тогда меня вообще скинули к сепарам.

— Как это?

— Наш этаж был третий, а на втором сидели их зеки нарушители. И я рядом с ними. Тогда сказали, что жалоба пришла, мол, нам не оказывается медпомощь. Доктор сразу прибежал, заявил, что это я всех подбил ее писать. Никого не интересовало, что я ни имел к той жалобе отношения, что она пришла отсюда, что от имени, кажется, 27 людей. Думал, сидеть мне там долго. Но через два дня приехать должна была их главный медик, и к ее приезду меня подняли на этаж к ребятам. В одиночку. Там я еще два месяца просидел. Потом меня уже стали к телевизору водить. И тут пришли посылки от родных через Красный Крест. Многие увидели, что в коробках не хватает чего-то — кто-то кроссовки не нашел, сигареты, стали возмущаться. Как раз тогда нам вдруг сообщили, что купить нельзя. Как это нельзя? Даже по зоновским понятиям и мивину можно, и курить. И вот все собрались смотреть телевизор, а вместо того стали администрации претензии предъявлять. Спросили в результате, что вы хотите взамен тех кроссовок. И началось: сигареты, чай… Я стоял и молчал, сказал: только не вмешивайте меня, я тут не при чем, потому что снова крайним окажусь. Так оно и получилось. Уехал я еще на два месяца в одиночку. До того времени как нам стали бросать эту «собаку-подозреваку» – постановления, так называемой прокуратуры. Я сидел в одиночке, перестал даже разговаривать, к дверям только подходили посмотреть, живой я или нет, и еду еще давали. Батюшка приезжал, предлагал исповедоваться. Молчал. Хотя вроде и наш, украинец. Может, и надо было бы, но я сомневался. Тем более за его спиной стояли наблюдатели, смотрели, какие будут мои действия. А я держался на расстоянии, чтобы не подумали, что я мог что-то передать. Потом меня перевели обратно к ребятам.

— А казалось, что вы все время были с ними – и когда Савченко к вам приезжала или российские журналисты.

— Так получалось. Но когда представители ООН были или Фриш (Тони Фриш, координатор ОБСЕ в Минске – Авт.), то я сидел в одиночке. Помню, как Фиона Фрейзер (председатель Мониторинговой миссии ООН по правам человека в Украине, — Авт) с таким русским акцентом у меня спросила, сколько я сижу? На тот момент уже было три месяца. Поинтересовалась, чем мне помочь лично? А чем она могла?

— Ничего не попросили?

— Нет.

— На фото, которые выложила в сеть Надежда Савченко в январе 2017 года, Вы одеты в синий костюм с гербом Украины…

— Да есть такой. И на обмен я его надел, и на прогулки в нем ходил, и по колонии к стоматологу тоже.

— Разрешали?

— Бурчали поначалу в спину: «По Украине в костюме «ДНР», наверное, никто бы не прошелся». Конечно, я же у себя в Украине, за границу никуда не ехал, хожу так, как хочу.

— Где вы его взяли?

— На СБУ нашли, когда убирать ходили. Отдельно штаны, отдельно кофту. Собрал и принципиально надевал.

— Можете рассказать, как встретили Савченко?

— В шоке были, конечно. Обнадежила, что скоро обмен будет. Тогда я задал вопрос начальнику колонии про кипятильник. У меня другой возможности не было, чтобы попросить, холодно в камерах было. И горячую воду нам давали только три раза в сутки. И кто знает, кипела она или нет.


фото Виктора Ковальчука 

— Помогло обращение?

— Нет. Но мне тогда понравилась фраза начальника колонии, который сказал, что у них запрещено. Тогда Савченко сказала: «А в России можно». Тот ответил: «Так мы уже не Россия». А она ему: «Это хорошо, что вы уже не Россия». Переобулись, значит.

— Можете сказать, какой был распорядок в колонии, когда вы не сидели в одиночной камере?

— Со мной в камере был мой земляк и подчиненный, с которым я попал в плен, и еще один разговорчивый парень, с которым весело было. Сначала они меня веселили, я с ними собирал кукушки, приводили меня в чувства после одиночки. А на прогулках просили, чтобы я молчал, администрацию не трогал.

— На прогулки каждый день водили?

— До подозрения были по два часа. И два часа телевизора.

— Была возможность со всеми встречаться?

— Да. В одно помещение нас загоняли, закрывали двери, и мы смотрели телевизор – любой канал. А потом когда подозрение нам подарили – мне на 18 сентября, как раз в день рождения, то забрали у нас телевизор и время прогулок сократили до часа. На двери повесили листок с правами и обязанностями. С указанием законов Украины.

— То есть как бы поменяли «процессуальный статус»?

— Мы уже считались не военнопленными, а подследственными.

— На допросы вызывали?

— Нет, ничего такого не было. Прикрытие себе, думали, сделают. Я стал подозревать, что Украина начала шевелиться. Так потом и получилось… Но кого-то обменяли, а кто-то остался…

— Когда узнали, что вас решили обменять?

— Накануне вечером перед обходом думал, что всем сказали. А потом оказалось, что четверо наших остаются.

— После обмена они остались в колонии?

— Не понятно. Ходили слухи, что их в СИЗО могут перевести.

— Какое психологическое состояние у них?

— Сложное, я бы так сказал.

— Сколько их там?

— Шестеро. Четверо военных – Глондарь, Кореньков, Пантюшенко и Совков, и двое, как они себя называют, волонтеров – Поляков из Днепропетровска и Твердой из Запорожской области.

— Совков недавно в колонии?

— Да, его привезли, когда я последний раз еще в одиночке был.

— Кому из них тяжелее?

— Даже не знаю. Всем. Роман Совков на нервной почве очень тяжелый. У него повышенный сахар нашли. Он резко худеть стал. В санчасть не обращался. Потом практически перестал вставать, хлопцы начали бить тревогу, пришли медики, на носилках вывезли его в санчасть. Анализы показали высокий сахар. И я слышал, что говорили главному в медсанчасти, что пока его не вылечат, на обмен не отдадут. Но тот его вылечить не может. Романа надо вытягивать и быстрее. Я об этом Порошенко сказал.


фото Виктора Ковальчука 

— В интернете есть фотография, на который Вы, Лазаренко и Кириченко разговариваете с президентом? О чем был разговор?

— О пацанах говорили. Он спросил, какой у них там дух. Мы ему так и сказали: стоит на них надавить и все, сломаются, потеряют веру в освобождение. Надо всех и быстро вытягивать.

— Как вам кажется, вас услышал главнокомандующий?

— Кажется, да. Сначала им много не надо – телевизор и сладкого к Новому году, чтобы была хоть искорка чего-то приятного, чтобы чувствовали, что мы не забываем о них. Потом в самолете, когда рядом сидели с Ириной Геращенко и Петром Порошенко, я снова поднял вопрос. Надеюсь, они не забудут свое обещание – всех освободить.

— Какими вы увидели людей, которые работают на «ДНР», в частности в колонии?

— Я у них спрашивал, что их держит – зарплата или еще что-то. Мне говорили, что им лучше стало, другим ребятам, что хуже. Конечно, прямо не жаловались, что плохо живется в «молодой республике», а вспоминали, что не купишь то или другое… Кажется, они тупо остались там работать, потому что всегда там работали, может, побоялись менять место жительства. У меня был период, когда я в колонии работал, и сложно было решиться на шаг – пойти на пенсию. На гражданке ты же должен стать другим человеком. И, может, они побоялись перейти эту грань. Они привыкли, что каждый день одно и то же. Их ущемляют, бьют по голове, они головы нагибают – больно, но все равно выходят на эту роботу.

— Правда, что вас россияне поначалу охраняли, поэтому и связь никак не могли родные с вами наладить?

— Охраняли представители «МГБ». Дежурил кто-то один постоянно, контролировал.

— У кого-то можно было телефон попросить, чтобы родным позвонить?

— Нет, а особенно мне, я же у них под особым контролем.

— Сколько раз за время пребывания в Макеевке Вам говорили, что готовится обмен?

— Один раз подошел охранник и сказал, чтобы я собирал вещи. Все подумали – обмен. Но когда открыли двери, то услышал: «а вещи оставь», понял, что это никакой не обмен. Привели к Рубану, сказали, передать родным привет. Но я уже был без настроения.

— Больше не было?

— На «избушке» у других бывало. Некоторых даже на блокпост вывозили. Морозова даже говорила охранникам переодеваться в гражданку, выходить, изображая из себя пленных, и отказываться ехать на ту сторону. Но никого не меняли, в том числе и меня. И я подозревал, почему.

— Почему?

— За активную деятельность родных тут. Мне почему-то так казалось.

— И что просили родных – не организовывать акции под Администрацией президента?

— Писал такое.

— Пытались террористы привлечь Вас на свою сторону?

— Да.

— Как?

— Сразу как привезли на «избушку», рассказывали, какие они хорошие, что молодое государство. Сказал, подумаю над сказанным. Никак не мог согласиться, но и отказаться резко тоже. Потом на работы когда ездили, сепары говорили идти к ним. Подозреваю, если бы согласились, нас бы выпустили.

фото Виктора Ковальчука 

— Психологически давили?

— Это выражалось в отношении к нам «администрации». Когда мы ехали на обмен, то меня на одном из этапов посадили в воронок с местными, которые содержались в колонии. Начинаем общаться – туда-сюда, и тут они достают пакет со словами: «Мы слышали, что вы там сидите в худших условиях, поэтому собрали для вас тормозок». Мы отказывались, а они настаивали, что специально для нас все это брали.

— Среди вас были люди, которые, так сказать, пошли на сотрудничество?

— До последнего момента таких было двое. Они захотели остаться на той стороне. Один постоянно такое желание выражал, потому что местный.

— Айсина из «Айдара» имеете в виду?

— Да. С его подачи мне попадало много «сюрпризов».

— Тем ни менее его и другого поменяли?

— Да, Айсин сейчас к гражданским притерся, в Феофании. Другой – вон, в соседней палате.

Разговаривала Татьяна Катриченко, фото – Виктор Ковальчук

Источник

Оставить комментарий